Алексей Кулаков (alekseysc) wrote,
Алексей Кулаков
alekseysc

81 год назад был убит Павлик Морозов

Оригинал взят у varjag_2007 в 81 год назад был убит Павлик Морозов

«Третьего сентября 1932 года тихим утром два мальчика из глухой уральской деревни Герасимовка, братья Павел и Федя отправились в тайгу по клюкву. Они надумали это не сами, их настойчиво уговаривала пойти родная бабка Аксинья. Через три дня, шестого сентября, братьев нашли в лесной чащобе убитыми...»

Беатрикс, которой Татьяна тут же быстро и точно все переводила, удивленно встрепенулась. А я продолжал:

«Участковый инспектор милиции Яков Титов составил акт осмотра трупов: «Морозов Павел лежал от дороги на расстоянии 10 метров, головою в восточную сторону. На голове надет красный мешок. Павлу был нанесен смертельный удар в брюхо. Второй удар нанесен в грудь около сердца, под каковым находились рассыпанные ягоды клюквы. Около Павла стояла одна корзина, другая отброшена в сторону. Рубашка его в двух местах прорвана, на спине кровяное багровое пятно. Цвет волос – русый, лицо белое, глаза голубые, открыты, рот закрыт. В ногах две березы...»


В ночь с 3 на 4 сентября 1932 года были убиты Павлик Морозов и его брат Федя...

Это вообще - насколько за эти годы безвременья надо потерять остатки человечности, чтобы на одни весы класть идеологические жупелы и жизнь РЕБЕНКА. И покупаясь на побасенки холуйствующей интеллигенции в интересах пришедшего к власти класса собственников, с шулерской ловкостью истинное подменившее ложным, утверждать о справедливости убийства ребенка только за то, что тот был пионером.

Чтобы понять героику жизни крестьянского подростка Павлика Морозова, надо хоть на миг приоткрыть временную завесу бытия забытой богом деревни Герасимовки в Тобольской губернии. Здесь в пяти верстах от озера Сатоково в глухой тайге поселились переселенцы из Витебской и Минской губерний Белоруссии.

Из всей царской России к началу XX века самым невыносимым было положение крестьян Белоруссии, где продолжало господствовать помещичье землевладение. Большинство крестьян было безземельным и безлошадным. Помещики старались сдавать в аренду сразу всю землю состоятельным арендаторам (сельская буржуазия), использующим труд батраков. Арендаторы старались нанимать не взрослых, а детей, которым можно было значительно меньше платить. Голод был постоянным спутником белорусского народа. Выход был один – переселяться на свободные земли за Уралом.

Переселялись и состоятельные крестьяне и беднота. Не каждому суждено было доехать. От голода и болезней многие переселенцы умирали в дороге. Тысячами безымянных могил отмечен этот путь на Восток. Богатеи быстро отстраивались на новом месте. Бедняки переезжали родственными группами, легче было осваиваться – корчевать лес, строить жилье, распахивать целину.

Заметным влиянием в Герасимовке обладал клан Сергея Морозова. Он не был крестьянином, как другие. Вырос в семье надзирателя Витебской тюрьмы, ставшего потом городовым. Сам работал при тюрьме посыльным. После смерти отца имел кое-какие деньжата для переселения. Жену Аксинью подыскал там же в тюрьме, она отбывала срок за кражу лошади. Двух дочерей Сергей Морозов отдал за двух богатеев – Кулуканова Арсения и Силина Арсения. Их добротные дома стояли рядом. Тут же срубили дома сыновья Иван и Трофим.

Население сразу же расслоилось на кулаков и бедняков, которым только каторжный труд давал надежду на выживание. После первого же сева беднота попадала в вечную кабалу. Семена приходилось брать у кулаков, так как купить их было не на что. За каждые пять пудов зерна надо было отрабатывать пять дней на поле кулака. Свой раскорчеванный участок фактически приходилось засевать лишь после того, как было засеяно поле “благодетеля”. Зерна большой семье едва хватало до нового года, а там опять бери в долг.

Учительница Л.П. Исакова рассказывала: “Я приехала в Герасимовку в 1929 году. Пошла по дворам записывать детей в школу. Бедность ужасающая. У детей не было даже одежонки, чтобы ходить в школу. Дети на полатях сидели полуголые, прикрываясь тряпьем. Потом на уроках, бывало, снимали лапти и вешали на гвоздик, чтобы не топтать...”

Павлик был сыном Трофима Морозова и Татьяны. Отец окончил церковно-приходскую школу, крестьянским трудом никогда не занимался. Он работал заготовителем кореньев, ягод и грибов. Любил выпить и погулять. Когда старшему сыну Павлику исполнилось восемь лет, Трофим бросил семью, ушел к любовнице, с которой поселился у свояка Кулуканова, имевшего до десяти батраков.

Трофима Морозова избрали председателем сельсовета в Герасимовке, когда там установилась Советская власть, потому что он был почти единственным на селе, кто умел писать, читать и считать. По словам односельчан, он был мрачным, неразговорчивым и двуличным человеком. После избрания, стал важным, почувствовал вкус власти. На словах – был за народ, а не деле – “зажиточным делал всякие поблажки, беднякам, вдовам, сиротам ничем не помогал”.

Своим положением Трофим Морозов пользовался в корыстных целях. Об этом подробно написала Вероника Кононенко в журнале “Человек и закон”, изучавшая уголовное дело № 347 от 1932 года о зверском убийстве братьев Павла и Федора Морозовых. Он стал спекулировать чистыми бланками сельсовета. За мешок зерна, кусок сала выдавал справки, благодаря которым раскулаченные спецпереселенцы имели возможность освободиться и вернуться в родные края. Присваивал конфискованное кулацкое имущество.

Трофим Морозов снабжал бланками сельсовета и кулацкие банды, которые держали в страхе все село. Из-за их зверств крестьяне боялись вступать в колхоз. Об этом есть многочисленные свидетельские показания в уголовном деле 342.

Брошенная жена Трофима и его пятеро сыновей жили в нищете. Младший Гриша вскоре умер от голода. Павлик и его братья батрачили. Семья едва сводила концы с концами. Брат Павлика Алексей Трофимович Морозов позже напишет: “Дед с бабкой никогда ничем не угостили, не приветили… Павлика дед называл нищетой и голью перекатной”.

Павел был единственной опорой для всей семьи. В нем с детских лет сформировалось в душе чувство несправедливости жизни, желание помочь не только младшим братьям и матери в тяжелом труде, но и всем, кто в его помощи нуждался. Когда в годы “перестройки” стали разрушать памятники Павлику Морозову, которого Максим Горький назвал первым из “отважных ребят, совершавших героические подвиги во славу любимой отчизны», в редакцию журнала “Человек и закон” пришло письмо: «Пишет вам учительница Павлика Морозова Лариса Павловна Исакова. Не удивляйтесь, я еще жива… Когда ученика моего называют “предателем”, то бросают камни и в меня. Считают его “сталинистом” – относят к ним и людей моего поколения, «как прошедших специальную идеологическую обработку в течении многих пятилеток”. Один известный романист… считает, что у таких, как я, “надо вырвать целые участки мозга”, не замечая, что от его слов несет самым настоящим фашизмом. Пусть делают, что хотят, пусть ославят, как Павлика, но в жизни я столько уже натерпелась, что ничего не боюсь. И не дам глумиться ни над мертвыми, ни над живыми».

Над Павликом Морозовым глумиться – преступление. Вся его жизнь – Подвиг. И это не просто громкое и красивое слово. Он читал газеты, привезенные большевиками, знал о революции, начале ее грандиозных преобразований. Пересказывал прочитанное селянам. Они любили его слушать, тянулись к нему. Своими рассуждениями он вселял в бедняков надежду, веру в возможность лучшей жизни, он пробуждал в них самосознание. Своим словом, смелостью, дерзостью звал их за собой.

После ареста Трофима Морозова допрашиваемый на суде Павлик ответил утвердительно, что его отец не заботился о бедняках, присваивал себе имущество раскулаченных. О справках он ничего не говорил, но следственным органам это не трудно было доказать, в таких свидетельствах подростка они и не нуждались.

После убийства мальчиков в уголовном деле есть показания деда Павлика, что внук “ходил по пятам за Силиным и Кулукановым, стыдил их за то, что они прячут хлеб”. Хитрому и жадному деду Павлик тоже не давал покоя. А дед подбивал другого своего внука Данилу бить Павла, бил сам и грозил “бить до тех пор, пока не выпишется из пионеров” (Из показаний матери Павлика Татьяны Семеновны на суде над убийцами ее сыновей).

Однажды Данила ударил Павла по руке оглоблей, рука стала опухать. На крики матери Павла Данила ответил: «Будем бить коммунистов, как в 21-м году, сдерем с них шкуру”. И стал бить мать, которая встала между ним и сыном. Бабка Аксинья спокойно сказала Даниле: «Зарежь этого сопливого коммуниста” (на суде несколько человек подтвердили, что слышали от старухи эти жуткие слова). И 12 сентября 1932 года дед Сергей и Данила зверски убили собиравших клюкву в лесу Павлика и его девятилетнего брата Федю.

А сегодня под соусом переоценки исторических событий и ценностей подельники украинских и российских феодаловманипулируют  сознанием людей, не только высмеивая наши нравственные ценности, оплевывая героическое прошлое советского народа, но и лишая возможности объединиться, из-за ложно понимаемых моральных критериев.

ОГНЬ ДУХА СУПОСТАТУ НЕ ОДОЛЕТЬ


***

ПРОЛОГ

Во время оно было так:
в деревне некоей кулак,
округу всю зажав в персты,
достиг изрядной высоты.
И, похолопив бедный люд,
присвоил весь излишний труд,
продукт умения и сил
народных масс…
Провозгласил
он свой закон!
Был гнет тяжел.
Кулак на мельнице молол
зерно. И с каждых ста мешков
(его обычай был таков)
один мешок, отнюдь не мал,
он за помол с народа брал.
Он бдил за мыслию любой.
Его опричники гурьбой
оглоблей били за леском
всех, кто бранился с кулаком.

Но
злу
назло,
во все года,
добро рождалось завсегда!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Являя смелости пример,
Морозов Павлик, пионер,
жил на селе.
В деревне той
просторной русской красотой
он славен был: девичий стан,
в очах — лазоревый туман
и кровь, невинностью чиста,
ланиты рдила и уста.
Порой случалось — налегке,
в простом цивильном армяке
он шел к околице.
Сума
хранила тяжкие тома,
богатство мысли, праздник дум…
Он шлифовал свой дух и ум
над книгою.
Но с давних пор
придирчив был его отбор!
Нет, не Евангелье, как встарь,
а изукрашенный букварь,
Радищев, Кафка и Дидро
слагали все его добро…

Меж многочисленной родни
он одинок был:
все они,
по воле деда-старика,
толклись при троне кулака,
служа без лести. Павла дед
измлада вражий был клеврет.
И в мироеде чтил вождя,
седин почтенных не щадя.
Отец же, деда верный раб,
лицом чернее, чем арап,
препаки темен был душой
и вел себя нехорошо.
Он каждый день селькора бил,
он самогон вонючий пил
и, батраков в поля гоня,
плохие фразы применял.

Что ж Павел?!
Было нелегко
ему стенанья бедняков
безмолвно бдеть. Призвать войска
в пределы власти кулака
вступить и пакости прервать
он мог. Но снова и опять
он мнил:
воздвигнуть власть на ны?
Отнюдь!
Гражданскиа войны
доселе жупел не утих!
Разор на родичей своих
не навлеку! Согнуть в дугу
я ж кулака и так смогу —
могучей силой добрых дел…

Так понимая свой удел,
он в деревенскиа тиши
дарил народу пыл души.

Ребят он грамоте учил,
телят он такоже лечил…
Ну, словом, все, что мог и знал,
ликуя, людям отдавал!

Кулак боялся Павла.
Он
мечтой нелепой был пленен:
пионера в горнице ль, на мхе,
склонить к сожитью во грехе.

И вина, Гурии дары,
и шемаханские ковры,
и царь каменьев, чермный лал,
и яхонт-цвет, иссиня-ал,
и все, чем сам обилен был,
сулил дитю седой дебил,
прельщая службой.
Но не раз
пионер давал ему
отказ!

Итак, восторгов детских лет
чураясь,
жил он, как аскет
и в тесной гриднице своей
лишь горстью избранных друзей
да жаркой чашей пунша вкруг
умел украсить свой досуг.

Но часец, отданный игре,
был редок.
Чаще на дворе
его не видели. Согбен,
сидел один он между стен
над букварем.
И шум людской
не мог смутить его покой…

Но подвиг Рок сулил ему!
Однажды,
дань воздав письму,
к пюпитру встал он. И, струясь,
конспекта трепетная вязь
пошла в блокнот…
Но чу! Звенит
дверной засов. Доска скрипит.
И поступь движется, тяжка.
В сенях — адепты кулака,
отец и дед.
Настроив слух,
их шепот, мерзостен и глух,
он ловит. Словеса слышны!
Их смыслы злобны, но ясны:
не уплатив налог сполна,
кулёк отборного зерна
кулак упрятал на весну.

Он обмануть посмел страну
в лихой надежде на барыш!

Они прошли. Упала тишь.
Все спит.
Но Павлу не дано
уснуть.
Как юное вино
бурлит и плещет, возмущен,
с гвоздя армяк срывает он,
и в сини глаз горят огни…

«О Монжуа! О Сен-Дени!»
вскричал пионер, взмахнув рукой.
«Изветы тайны роковой —
эпохи перст! Се час настал
усобья!
Частный капитал,
совокупившись для борьбы,
грядет, стозевен! Сей алчбы
не одолеть, не встав в ряды,
засекой грозной для беды.

Кулак кулёк таит окрест?
Так что ж…
Предупредю уезд!»

И вот,
оставив детских игр,
он в лес ушел.
Ни облый тигр,
ни даже сам единорог
остановить его б не смог.

Но пионера медный шаг
сумел услышать вредный враг.
Кулак.
Он в гонг десницей бьет,
он рынд доверенных зовет,
отца и деда. Тот же час
к стопам его припали враз
клевреты верные.
Страшит
сих псов цепных хозяйский вид!
И впрямь,
кулак — грозней грозы:
дугою бровь, торчком усы…
И мрачной думою свело
порфироносное чело.

Он шлет прикормленную рать
в пути пионера переять
и там же еть.
Уж сеновал
открыл секретный арсенал…
И оба-два уходят в лес.
Под шуйцей каждого — обрез,
промаслен, ладен и суров.
И, хитроумных мастеров
далекой Басры сын и брат,
на тканом поясе булат
висит у деда.

А отец,
не слишком веруя в свинец,
под сюртухом пригрел змею,
клинка толедского струю…

О страшный миг! О горький вид!
Под лаптем снег едва скрипит.
И скрыты блики эполет
сермягой. Пионеру вслед
они грядут.
Размашист ход.
Через кусты — марш-марш. И вот,
часам примерно к девяти,
у Павла
встали
на пути…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Рек дед:
«Ты грех поклал на ся,
извет в губернию неся!
Препаки прочих оный грех…
Вершить худое против тех,
чьи гены, сльясь в полночной мгле,
тебя воздвигли на земле,
вельми нелепо.
Ах! Сей час
да не прельстит Июдин глас
младую душу!
Зри зело:
за лесом — мирное село,
родимый дом, ручей, покос…
Там в томной неге ты возрос,
резвясь под сенью горних кущ.
Не навлекай же грозных туч
на сей приют, о внучек мой.
Пойдем домой!»

«Пойдем домой!», —
вскричал отец со старцем в лад.
Куда ни глянь — вперед иль в зад,
кудесный лес вращал главой:
«Пойдем домой, пойдем домой!».
И несся вихрь, свинцово-сер…
Но не склонился пионер
под грузом пакостных словес…
Он баял:
«Пусть грозит обрез,
пускай,
как деву Жанну встарь,
меня возложат на алтарь,
вам все равно не сдамся я!
И кровь, о мщеньи вопия,
падет с небес.
И – о! — тяжка
рука уездной ВЧК
настигнет вас во цвете лет,
дрянной отец и подлый дед!
Позор предвечный — ваш удел!
Пустите ж! Ныне масса дел
во граде ждет меня:
кружок,
где изучают, есть ли Бог,
и митинг «С Блоком по пути ль?»,
и семинар «Даешь утиль!»,
и сбор дружины, наконец…
С дороги, дед! Уйди, отец!».

Но рек отец:
«Сынок, внемли!
Метет поземка по земли
и златокудрый Феб коней
уводит. Сделалось темней.
Аз мыслю: се — не токмо мрак.
Се сам Диавол козней знак
забил меж дряхлым и младым.
Убдись:
села родного дым
ужели мил?
Ужель цена
тебе такая не страшна?».

Дитя притихло. Аки млат,
отцовский строгий постулат
на душу пал.
Душа, юна,
стремилась к пре!
Одначь, она
металась в немощи найти
к словам отца паллиатив.

Смятенно юноша умолк.
Узрев сие, матерый волк,
отец презренный продолжал
вонзать отравленный кинжал
хитросплетений в детский слух:

«Коль нас не жаждешь слушать двух,
оборотись на плач пейзан!
Ответствуй: есть ли в том изъян,
что хлеб, припрятанный в земле,
спасет от глада в феврале
всю вёску?
Право, милый сын,
ты телом мал, но исполин
умом и духом! Ты постиг
благую высь премудрых книг.
Помысль же: разве б поступил
так твой любимый Автандил,
иль Дон-Кишот, иль сам Ферхад?
Ах, Павлик, вижу я и рад,
что ты одумался. Вернись!
Не погуби младую жисть
свою!».
И дед вторил, включась:

«Интеллигент приемлет власть
лишь как систему. Сам же — вне
любой системы. На коне
лишь тот, кто партий без и сект
шлифует гордый интеллект.
Ах, внучек,
мерзок и нелеп
сухих догматов черствый хлеб!».

Но в пылком сердце гнев созрел,
и отрок рек:
«Для лживых стрел
оппортунистов я не цель!
Уж много минуло недель,
как пионер я! И в грудях
пылают думы о людях.
Пригоже ль доли мнить иной,
дондеже Родина со мной?
Вот дело в чем. И не свернуть,
в натуре, мне. Откройте путь!».

«Так устрашись же,
скверный внук!», — дед возопил.
В сплетеньи рук
его мохнатых,
мир страша,
секира звякнула, дрожа
и жаждя крови.
«Видит Бог», — рек Павлик, —
«суд чрезмерно строг.
Но пусть! Как ангельский венец,
приемлю муку!».

Уж отец,
кривой усмешкой щеря рот,
воздвиг высокий эшафот…
Ступень к ступени, двадцать пять
шагов осталось прошагать
до края жизни. Но пионер
не устрашился крайних мер.
Отнюдь!
Напротив: тих и строг,
на плаху юноша возлег
и, выю гордую склонив,
он бдил просторы тучных нив
и дивных пажитей красу…

Природа плакала в лесу.
Рыдала мать сыра-Земля,
пощады истово моля…
Но пала сталь!
Ужасный дед
исполнил мерзостный обет.

ЭПИЛОГ
Но есть Закон!
Народный гнев,
как варварийский борзый лев,
как Окиян мятущий шквал,
злодеев сих не миновал.
Случился страшный им конец!
В оковах движется отец,
а за отцом плетется вслед
на Соловки преступный дед…
Да, есть законы, твердь и стать!
Убийцам их не миновать…
«В краю, где барин — бел-медведь», —
суд возгласил, —
«да страждут впредь!
И меж тюленей да несут
молитву,
суть которой — труд…»


…А тело Павлика в лесу
ни злого волка, ни лису
не привлекло.
И праха плен
его не взял:
он стал нетлен.
Он — в небеси, премудр и строг…

И это, блин. всем нам урок!


1987, 1999
(с)


Subscribe
promo alekseysc february 15, 2014 09:09 1
Buy for 100 tokens
В 1798 году Томас Мальтус публикует "Опыт закона о народонаселении”, в котором высказывает революционную на тот момент мысль о том, что рост населения планеты значительно превышает скорость использования ресурсов и рост производства продуктов питания, вследствие чего неизбежны голод, бедность и…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments